Mary Xmas (maryxmas) wrote,
Mary Xmas
maryxmas

Categories:

Alien Sex 18: К.В. Джетер ПЕРВЫЙ РАЗ


К.В. Джетер

ПЕРВЫЙ РАЗ


На сей раз его отец и дядя решили, что, пожалуй, пора.

Пора взять его с собой. Сами они ездили туда регулярно, вместе с дружками, хохоча и распивая пиво прямо в автомобиле и неплохо развлекаясь даже еще по дороге. Когда они выходили из дому, постелив у обочины резиновый коврик, он лежал в кровати у себя наверху и думал о них - по краней мере, некоторое время, пока не засыпал - представляя себе машину, мчащуюся по длинной, прямой дороге, где по обе стороны ничего, кроме голой земли и скал, да приземистых кустов, сухих и коричневых. За машиной тянется облако пыли и дядя Томми может просто жать и жать на педаль, положив одну руку на рулевое колесо, делать ему ничего не надо, знай держи прямо вперед по уходящей вдаль полосе пунктира. Он лежит, прижавшись щекой к подушке, и думает о том, как они едут, веселясь, час за часом, выбрасывают из окна пустые банки, смеясь и переговариваясь о загадочных вещах, таких, которые довольно упомянуть и все уже знают, о чем ты говоришь, других слов не нужно. Хотя стекла во всех окнах опущены, машина пропахла пивом и потом, целых шестеро как-никак, один прямо со смены, а он работает там, где делают шлакоблоки и руки его еще покрыты тонкой серой пылью, цепляющейся за темные черные волоски, растущие на предплечьях. Едут так и смеются всю дорогу, пока впереди не появятся сркие огни - что происходит после этого, он не знал. Он закрывал глаза и переставал что-либо видеть.

А когда они возвращались - они всегда возвращались поздно ночью, хотя и проводили там почти целые выходные, а он вставал посмотреть телевизор и послушать, как мама беседует с подругами по телефону или чего-нибудь съесть, и тому подобного, когда его отец с дядей и приятелями возвращались, шум их автомобиля медленно приближался, а потом они снова переговаривались и смеялись, но уже по-другому, неторопливее, негромче и удовлетворенней - тогда он как будто просыпался от того же самого сна, которым заснул после их отъезда. А все остальное будто бы он как раз и видел во сне.

- Хочешь поехать с нами? - это спросил его отец, оторвавшись от телевизора. Так вот и спросил, как о мелочи, будто попросил достать еще пива из холодильника. - Мы с Томми и с ребятами как раз собираемся съездить посмотреть, как там делишки. Поразвлечься малость.

Некоторое время он ничего не отвечал, просто продолжал смотреть в телевизор, цветные отсветы от которого порхали по стенам затемненной комнаты. Отец мог не пояснять, что значит "туда" - он и так понимал, что за этим кроется. Маленький узелок, который он всегда чувствовал в животе, затянулся потуже и потянул вниз что-то у него в горле.

- Конечно, - наконец пробормотал он. Узелок вместе со струной, на которой он был завязан, опустился внутри него чуть ниже. Отец только хрюкнул в ответ и дальше стал смотреть телевизор.

Как он понял, они решили, что уже пора, потому что он наконец перешел из начальной в среднюю школу. Больше того, он уже почти закончил первый учебный год и сумел при этом не вляпаться ни в какие неприятности, как вляпался его старший брат, так что его выгнали в конце концов и забрали в армию, а потом бог знает, куда - никто уже давно не имел от его старшего брата никаких известий. Так что может быть, то, что они решили его с собой взять - это было ему вроде какой-то награды за хорошее поведение.

Он не видел, что в этом уж такого трудного, учиться в школе. Такого, чтобы заслуживало награды. Все, что ты должен делать, это не высовываться и не привлекать к себе внимания. И там были всякие вещи, занимаясь которыми, ты проводил день: он участвовал в оркестре, это было нормально. Он играл на баритональном саксофоне - это было довольно легко, потому что не нужно играть никаких мелодий, знай себе похрюкивай, создавая фон всему остальному. Он сидел прямо перед секцией тромбонов, которая состояла из парней постарше, и мог слушать, что они говорят, как заключают пари, которая из девчонок-первогодков следующей начнет брить ноги. Еще они много шутили о том, как забавно флейтистки складывают губы, когда играют. Интересно, выглядят ли они так же забавно, когда держат во рту что-нибудь другое? Его эти речи смущали, потому что флейтистки сидели прямо напротив секции саксофонов и одной из них он уже пару раз назначал свидания.

Один раз, когда они были вдвоем, она дала ему листок бумаги, который держала сложенным в заднем кармане джинсов. Бумажка сделалась выпуклой, в точности той же формы, что ее зад, и он чувствовал себя странно, когда брал бумажку и разворачивал. Бумажка оказалась скопированной на мимеографе диаграммой, которую дал ей священник ее епископальной молодежной группы, точно так же, как и остальным девочкам в группе. Диаграмма показывала, какие части своего тела они могут позволять трогать мальчикам на какой стадии. Нужно быть с ней обрученным, с кольцом и со всем прочим, прежде чем можно будет расстегнуть ее лифчик. Он сохранил эту бумажку, положив ее в одну из своих домашних книжек. В некотором роде это было облегчение - знать, что именно от тебя ожидается.

Это его и тревожило в поездке туда, вместе с отцом, дядей и остальными - он не знал, что ему предстоит, когда они приедут. Ночь перед этим он пролежал без сна, силясь догадаться. Он включил свет и достал бумажку, которую дала ему девочка-флейтистка, рассматривая пунктирные линии, которые как бы выделяли область между горлом и пупком фигурки на диаграмме, и другую область, пониже, которая выглядела, словно трусики или плавки. Затем он сложил бумажку и сунул обратно в книжку, где она хранилась. Едва ли диаграмма как-то поможет ему там, куда он отправляется.

- Ну ладно, пора в дорогу, - дядя Томми высунулся из окна со стороны водительского сиденья и похлопал ладонью по металлу дверцы. Они всегда ездили туда на машине Томми, потому что она была самой большой - старый "Додж", который даже на ровной дороге раскачивало, как лодку. Все остальные скидывались на бензин. - Давайте, поехали, - широкая желтозубая ухмылка Томми разъехалась еще шире; он уже успел приложиться к пиву, упаковка из шести банок которого была припасена на полу.

На какое-то мгновение он подумал, что его взять забудут. В машине, когда она подрулила к дому, уже сидело пятеро, да его отец был шестой. Он стоял на крыльце, чувствуя, как тайная надежда дергает узелок у него внутри.

- Э, парни, да какого черта вы себе выдумали? – голос одного из сидевших в автомобиле разнесся в теплом вечернем воздухе. Это был Бад, тот, который работал на фабрике шлакоблоков. - Всемером нам никак не втиснуться, да еще чтоб туда всю дорогу ехать.

Тот, который сидел рядом с Бадом, посреди заднего сиденья, засмеялся.

- Ну, черт возьми, ты же можешь ведь просто у меня на руках ехать.

- Как же, а ты можешь прокатиться вот на этом, - Бад сунул ему под нос фигу, потом высосал из банки остатки пива и швырннул ее на обочину. - Ну, можете веселиться без меня, ребята. У меня есть и всякая другая хреновина, которой надо заняться.

Ухмылка Томми снова сделалась шире.

- У старины Бада возраст сказывается. С тех пор, как эта малышка его в спину трахнула.

- В задницу тебя она трахнула.

Стоя на крыльце, он смотрел, как Бад уходит прочь, и синий свет уличных фонарей серебрит шлакоблочную пыль на его спецовке. Он не знал, на самом деле Бад разозлился - может, из-за того, что он едет с ними и занимает место в автомобиле - или это просто шутка такая. Он часто не мог понять, шутят его отец с приятелями или же нет.

- Пошли, - его отец уже сел в машину, спереди, и выставил локоть из окошка. - Чего ждешь?

Он проскользнул на заднее сиденье. На нем еще сохранилась пыль с рубашки Бада, повыше его собственных плеч. "Отправляемся", - сказал отец и его голову толкнуло назад, прямо в шлакоблочную пыль. Сидевший возле него друг его отца вынул банку пива из упаковки и протянул ему. Он взял банку, не открывая, позволяя ее холоду просачиваться в ладони, между тем как улицы поворачивались и качались вокруг автомобиля, пока они не миновали последний фонарь и не выехали на прямую дорогу, уходящую к южным холмам.

Всю дорогу туда разговаривали о бейсболе. Или о футболе, громко крича, чтобы перекрыть радио, которое Томми включил на всю катушку. Он их не слушал, а просто навалился плечом на дверцу, ловя дыхание в бьющем навстречу ветре, от которого краснело лицо. Долгое время ему казалось, будто что-то бежит рядом с автомобилем, собака или кто-нибудь вроде этого, только быстрее, чем бегают собаки, потому что дядя Томми разогнал машину за семьдесят. Эта собака, или это что-то, мчалось скачками в тени сбоку от дороги, с широченной ухмылкой на морде, такой же, как у Томми, уставясь глазами-искорками прямо на него. Но когда навстречу проехал другой автомобиль, мазнув по дороге фарами, собаки не оказалось. Только скалы и кусты проносились мимо, срываясь во тьму позади. Он высунул голову еще дальше и сощурился; рев ветра поглощал голоса, раздающиеся в машине. Желтые, словно монетки, глаза собаки приплясывали во тьме, держась рядом с автомобилем и улыбались ему.

- Ну вот, прры... ехали, - дядя Томми расплющил пустую пивную банку о руль, а потом выбросил за окошко.

Он посмотрел вперед, вывернув шею, чтобы заглянуть за плечо сидящего впереди отца. Он увидел мост и цепочку огоньков вдоль него. А дальше еще огни - с той стороны моста был город. Он откинулся на сиденье, причесываясь растопыренными пальцами.

Огоньки, когда они добрались до моста, оказались похожими на рождественские фонарики, целые цепочки цветных лампочек сплетались над дверями зданий и даже пересекали улицу, покачиваясь наверху и отодвигая ночное небо. Были здесь и другие огни, какие можно увидеть всюду – мигающие стрелки, указывающие на то или на другое, большие желтые квадраты с пластмассовыми полосами, на которые крепились черные буквы, затянутые проволочной сеткой, чтобы не лезли руками.

Томми медленно повел машину, пробираясь ползком сквозь уличное движение, поглотившее их, стоило им оказаться в городе. Столько других машин, и все едут так медленно, что прохожие спокойно переходят улицу от освещенных дверей по одну ее сторону к таким же по другую, просто пробираясь между машинами. Или, если прохожие были помоложе, а машины стояли бампер к бамперу, тогда они упирались ладонями в капот и багажник и просто перескакивали, один раз быстро наступая на сомкнутые бамперы посередине, и все время смеялись и обменивались криками.

Несмотря на то, что на улице было так громко - во всех машинах орали радио, и все окошки были открыты, а из дверей раздавалась музыка еще громче - он отчего-то чувствовал некоторую сонливость. Он выпил пиво, которое дал ему друг отца, и потом еще пару, а дальше всю дорогу сюда смотрел в окно на проносящуюся тьму. Теперь уличный шум прокатывался над его головой далеко вверху, словно неторопливые волны по поверхности океана.

- Вылазь, малый, пошли! - тот, который сидел рядом с ним, посреди заднего сиденья, толкнул его под руку. Его голова мотнулась было на вялой шее, прежде чем он вздрогнул и опомнился. Он огляделся вокруг и увидел, что отец, дядя и остальные уже выходят из машины. Протирая глаза, он толчком распахнул дверцу и кое-как вылез.

Он последовал за остальными по переулку, где они запарковались, в сторону огней и шума, разносящегося по улице. С этого конца было не так громко и светло, самый разгар они оставили в паре кварталов позади.

Его отец с дядей уже сворачивали на улицу, смеясь и тузя на ходу друг друга, обмениваясь короткими тычками с финтами и обманными движениями, словно пара каких-нибудь подростков. Дядя Томми вечно фиглярничал, делая что-нибудь в этом духе, но отца он еще ни разу не видел таким буйным и радостным. Они обняли друг друга за плечи и лица их осветились красным, когда они шагнули в одну из дверей, для чего отец отбросил входной занавес свободной рукой. Он бросился бежать, чтобы поравняться со всеми.

Какой-то бар - так это выглядело и пахло, пахло пролитым пивом и сигаретным дымом, все пропитавшим и превратившим воздух в густое синее марево, колышущееся вокруг огней. Остальные уже сидели за столом в одной из боковых кабинок, с краю ему оставили место и он сел рядом с дядей Томми. Из-за стойки вышел человек с полным подносом пива в приземистых коричневых бутылочках, запотевших вокруг сморщенных этикеток из фольги. Он не знал, то ли его отец успел сделать заказ, то ли бармен знал уже, что им нужно, по прежним посещениям. Он был не уверен, что его обслужат, но здесь, по-видимому, не имело значения, насколько ты молод: бармен поставил пиво и перед ним. Он приложился к бутылочке, оглядываясь на пустую сцену в одном из концов комнаты, завешенную тяжелым красным занавесом и с большими динамиками сбоку. Столики в других кабинках и некоторые посередине были заставлены бутылками, мужчины расталкивали их локтями, нагибаясь друг к другу и разговаривая, а в те, что уже успели опустошить, бросали сигаретные окурки.

Кто-то потыкал его - будто палкой от метлы - и он, оглянувшись, увидел ухмыляющееся лицо. Человечек настолько низкий, что можно было смотреть ему прямо в глаза, не вставая; щелеобразная ухмылка обнажала коричневые зубы, только те два, что спереди, сверкали золотом. Человечек снова потыкал его парой металлических трубок, к которым были прикреплены провода, уходившие в ящичек, висевший на ремне у человечка на шее.

- Да-да, возьми-ка, - его отец помахал на трубочки пальцем, роясь в то же время другой рукой во внутреннем кармане пиджака. - Просто держи их теперь, и все. Так в этих местах тебя делают мужчиной, - отец выудил долларовую банкноту из комка денег, лежавшего во внутреннем кармане, и протянул ее человечку.

Трубочки были величиной примерно с отверстие в рулоне туалетной бумаги, только блестящие, твердые и холодные на ощупь. Он посмотрел, как они лежат у него в ладонях, а потом поднял взгляд, потому что заметил, как человечек повернул рукоятку на боку ящичка, висевшего у него на шее.

Трубочки ужалили его в ладони электрическим разрядом. Он выронил их и дернулся. Оглянувшись, он увидел, что его отец с приятелями покатываются со смеху. Дядя Томми рядом с ним молотил рукой по столу, весь покраснев и поперхнувшись пивом.

- Дай-ка их сюда, - его отец отдал человечку еще одну долларовую банкноту и принял у него трубочки, провода от которых легли на стол между бутылок. - Пусть покусаются.

Человечек завертел на коробке ручку, налегая на нее и заставляя вертеться все быстрее и быстрее. От первых уколов отец заморгал, потом стиснул трубочки покрепче, костяшки на его руках побелели, зубы плотно стиснулись, губы сжались. Ручка на коробке слилась уже в сплощной круг, когда руки отца наконец разжались и трубочки упали на стол, сшибив одну из бутылок. Пиво, вспенившись, вылилось наружу и начало капать вниз со стола.

- Ух! Гос-споди помилуй! - отец потряс расслабленными руками. Сидевший рядом с ним подставил ладонь и отец хлопнул по ней, победно ухмыляясь. Человечек с коробкой исполнил своего рода танец, хохоча, так что видны были все коричневые и золотые зубы и тыча в отца пальцем с черным ногтем. Потом, раскорячившись, уселся на корточки и приставил к паху сложенную чашкой ладонь, изображая, будто у него там висит что-то весом с пушечное ядро. Засмеявшись, человечек снова показал на сидящих за столом и получил еще один долларовый билет, а потом рысью убежал вместе с ящичком и трубками к другому столику.

Он смотрел, как его отец скатывает банкноты в ком и засовывает их в пиджачный карман. У него самого ладони еще болели и чтобы остудить их, он взялся за стоящую перед ним на столе пивную бутылку.

- Да уж, эта хреновина и жжется, - его отец сделал знак бармену. - После этого маленького ублюдка мне придется опрокинуть еще пару склянок.

Кто-то прошел к их кабинке, но это был не бармен. Он поднял взгляд и увидел одного из спутников, одного из дружков отца, который отсутствовал все время, пока они возились с человечком и ящичком.

- Пусти-ка, - дядя Томми подтолкнул его в бок. – Сдается мне, что сейчас как раз мой черед.

Он не знал, что дядя имеет в виду, однако поднялся, чтобы Томми смог выскользнуть боком из кабинки. Место дяди занял другой и тут же принялся шарить среди бутылок, стоящих на столе, в поисках той, которая вот только что тут была и которую он не докончил. Прежде чем сесть, он увидел, как дядюшка Томми пересекает бар, протискиваясь между спинками окруживших столики стульев. В углу находилась дверь со значком, не требующим пояснений - стоячей фигуркой, означающей мужской туалет. Но Томми шел не туда. Дядя откинул занавес, прикрывавший дверь в боковой стене, и исчез за ним. Он сел, но продолжал поглядывать на занавес, прихлебывая пиво, которое согрелось в его руках и стало теплым.

Потом - он не знал, много ли времени прошло - дядя Томми вернулся. Остановился перед кабинкой, прямо возле него.

- Ну, давай, парень, - его отец, сидевший с той стороны стола, пару раз ткнул в воздух большим пальцем. - Подымайся, дай своему старому дядюшке посидеть.

Дядя пах теперь по-другому, потом и чем-то еще. Он встал, слегка отодвинувшись - этот запах бил в ноздри, словно от какго-нибудь животного - и дал дяде проскользнуть в кабинку. Он снова сел. На физиономии дяди Томми играла широченная ухмылка. Оглядев стол, он увидел, как двое ребят потихоньку перемигнулись, а затем вновь запрокинули бутылки. Томми искоса посмотрел на него, потом наклонился над столом и выплюнул полный рот крови. Столько, что залило всю поверхность стола, сшибая пустые бутылки.

И он уже не сидел в кабинке, рядом со своим дядей. Он выскочил в зал, как выскакивают из переворачивающегося автомобиля; он зашатался и чуть не упал спиной вперед. Стоя в паре футов от кабинки, он слушал, как люди в ней молотят по столу и рыдают от хохота, еще громче, чем когда человечек с ящичком ударил его током.

- Том, ах ты безмозглый... - отец весь покраснел и задыхался от смеха.

По подбородку у дяди Томми текла красная струйка, похожая на ручеек крови, который достиг уже края стола и побежал вниз. Довольно-таки пьяный, дядя с улыбкой оглядывал стол и ребят, довольный своей шуткой. Обернувшись, дядя улыбнулся и ему своей мокрой улыбкой, сквозящей красным между зубов.

Смех угас, мужчины качали головами и вытирали слезы в уголках глаз. Каждый как следует приложился к своему пиву. Тут-то он и увидел, что места в кабинке для него не осталось. Все чуть подвинулись и заняли место целиком; дядя сидел прямо на том конце, где раньше был он.

Они ничего не сказали, но он понял, что это значит. Он повернулся и посмотрел мимо стойки на штору, прикрывающую ту дверь. Это значило, что сейчас его очередь.

Женщина провела ладонью по его шее.
- Ты ведь раньше не был здесь, верно? - она улыбнулась ему. По-настоящему улыбнулась, не насмехаясь.

- Нет... - он покачал головой. Ее ладонь была холодной на ощупь на фоне жара, прихлынувшего к его коже. Он ткнул пальцем назад через плечо. - Я пришел со своим отцом и его друзьями.

Ее взгляд скользнул мимо его глаз, туда, где ее пальцы запутались в его волосах.

- Ага... - сказала она. - Я знаю твоего папу.

Она поднялась с кровати. Он сидел и смотрел, как она стоит у небольшой полочки, прибитой к стене. На полочке стояло зеркало в пластмассовой рамке, висело полотенце и лежал кусок мыла. Смотрясь в зеркальце, она сняла висевшие в ушах сережки, осторожно вытаскивая изогнутые крючки. Эти сережки, золотые, она положила перед зеркальцем.

- Ну, тебе не о чем беспокоиться, - она говорила, обращаясь к зеркалу. - Всегда бывает ведь первый раз. Потом уже легче, - она стерла пятнышко с кожи в уголке глаза. – Вот увидишь.

Когда он откинул штору и шагнул в темноту из освещенного бара, и шум смеха и разговоров сзади стал глуше, то даже не смог увидеть, куда попал, пока не почувствовал, как женщина взяла его за руку и провела еще немного дальше, туда, где лампочка, свисавшая с потолка коридора, освещала двери, ведущие во множество маленьких комнат. Одна из дверей открылась, из нее вышел человек и прошел мимо него в узком проходе, и от этого человека на него повеяло запахом, таким же, как запах дяди Томми, когда тот вернулся в кабинку.

Когда женщина закрыла дверь и подошла к кровати, чтобы сесть рядом с ним, он на миг задержал дыхание, потому что думал, что от нее тоже будет пахнуть этим сырым запахом, похожим на запах пота, только острее. Но от нее пахло чем-то сладким, чем женщины сбрызгивают себя из бутылочек, всегда хранящихся на их туалетном столике. Это заставило его осознать, что она первая женщина, первый человек женского пола, рядом с которым он оказался, казалось, за много дней. С тех пор, как отправился сюда на машине с отцом, дядей и их приятелями, он был стиснут ими - когда они мчались в ночи и потом, когда теснились за столиком, а та же самая ночь катила свои волны по улицам снаружи, так что он уже ничего не чуял, кроме их пота, запах которого глубоко засел в горле.

- Слушай, ты же не хочешь все замарать, - женщина возвращалась к кровати, одетая в белую комбинацию, блестевшую в тусклом свете. - Давай лучше снимем это, - она нагнулась, коснувшись его лица своими темными волосами, и начала расстегивать ему рубашку. Ему было холодно; капельки пота на руках и плечах остывали, соприкоснувшись с воздухом в комнате. Женщина села и откинулась на подушку, уронив его рубашку на пол.

- Подойди чуть ближе, - она протянула к нему руки. - Видишь... Совершенно нечего бояться, - ее голос понизился до шепота, однако продолжал каким-то образом заполнять маленькую комнатку; он выедал все пространство, так что оставалась только кровать и она на ней.

- Мы будем все делать медленно, чтобы ты не испугался, - она улыбнулась ему, проводя рукой по его ребрам. Она была намного старше него; находясь к ней так близко, он различал крошечные морщинки у нее вокруг глаз и кожу, ставшую мягкой и тонкой вокруг суставов и потемневшую под ними. Под сладким запахом скрывалось что-то другое; когда он вдохнул ее дыхание, оно скользнуло вниз по его горлу и там застряло.

- Смотри... - она взяла его за руку и повернула ее, так что показалась бледная кожа с той стороны, которая ближе к телу. Она провела ногтем вдоль синей вены, ведущей к его запястью, где бился пульс.

Она уронила его руку и протянула свою. Всего на секунду, а потом, казалось, о чем-то вспомнила. Она приподняла бедра, чтобы комбинация с них соскользнула, а потом выскользнула из нее совсем, одним быстрым движением, словно змея, сбрасывающая кожу. Она бросила комбинацию на пол рядом с его рубашкой.

- А теперь смотри... - она провела пальцем вдоль вены на своей руке. Ее ноготь оставил вдоль вены длинную тонкую отметину. Она сделала то же самое еще раз, и отметина стала глубже. Затем вокруг ее ногтя появилась красная точка, где-то на середине предплечья. Она вонзила ноготь глубже, затем отвернула в сторону край белой кожи и вдоль ее руки от локтя до запястья раскрылся узкий разрез.

- Смотри, - прошептала она снова. Она поднесла руку к его лицу. Комната была теперь такой маленькой, что потолок давил сверху на его шею и он не мог отвернуться. - Смотри. - Она держала разрез открытым, оттягивая кожу и плоть пальцами. Вокруг них образовалась сеть красных линий, собиравшихся в более толсыте струйки, которые достигали ее локтя и там капали вниз. Красная лужица начала собираться между ее ногой и его коленом, там, где они своим весом продавили матрас.

Синяя линия внутри ее руки стала теперь ярче, отчетливей.

- Давай, - сказала она. - Коснись ее. - Она нагнулась вперед, приблизившись ртом к его уху. - Ты должен.

Он потянулся к ней - медленно - и положил кончики пальцев на синюю линию. На мгновение он почувствовал шок, словно от электрического удара, полученного от человечка в баре. Но не отнял руки от разреза, который женщина продолжала держать для него открытым. Кончиками пальцев он чувствовал, как дрожит внутри кровь.

Ее веки приопустились, так что она смотрела на него теперь сквозь ресницы. Улыбалась.

- Не уходи... - он видел, как движется язык между ее губ. - Есть еще что-то...

Ей пришлось выпустить края разреза, чтобы взять его за руку. Кожа и плоть сомкнулись на его пальцах, пониже костяшек. Он по-прежнему мог заглядывать внутрь разреза там, где их руки не давали ему закрыться.

Она отщипнула от кости белую нить.

- Вот... - Она подсунула его пальцы под сухожилие. Как только пальцы зацепили его, натягивая м поднимая вверх над блестящей мышцей, ее собственные пальцы на той руке, что была вскрыта, согнулись тоже. Ладонь сложилась чашечкой, хотя в ней ничего не было. Мягкий жест, ласка.

Он едва был в силах дышать. Воздух, проникающий в его горло, густо насыщал сладковатый запах женщины и тот, другой запах, сырой и острый, которым пахло от его дяди.

- Видишь? - женщина низко склонила голову, заглядывая ему в глаза сквозь ресницы. Грудь ее блестела от пота. Темная прядь ее волос, кончики которых слиплись от крови, пристала к его протянутой руке. - Видишь, в этом нет ничего плохого, верно?

Она хотела, чтобы он сказал "да", хотела, чтобы он сказал - все в порядке. Она хотела, чтобы он не боялся. Но он не мог ничего сказать. Запах сделался вкусом и лег ему на
язык. Наконец он кое-как сумел мотнуть головой. Ее улыбка была самую чуточку грустной.

- Ну так отлично, - она медленно кивнула. - Продолжим.

Ее разрезанная рука сжалась уже в кулак, совсем маленький, у нее ведь были такие маленькие руки. Кровь, натекшая на ладонь, просачивалась между пальцами. Другой рукой она заставила его покрепче сжать вытянутое изнутри сухожилие. Затем взяла его за запястье и потянула, так что сухожилие наконец с обеих сторон оторвалось от костей, к которым было прикреплено.

Она заставила его поднять руку, с которой с двух сторон свисало сухожилие. Она откинула голову и жилы на ее горле натянулись.

- Продолжай... - она откинулась на подушку. Она потянула его к себе. Одна из ее рук лежала на матрасе ладонью вверх и разрез на ней зиял красным. Другой рукой она вела его руку.

Его пальцы оставляли красные следы на поверхности ее грудной клетки. - Сюда... - она подтолкнула его руку вниз. – Ты должен как следует нажать. - Кожа разошлась и его пальцы погрузились внутрь, скользнув кончиками по тонкой кости ребер.

- Вот так... - шептала она, кивая с закрытыми глазами. - Теперь ты понял...

Ее рука соскользнула с его ладони, погладила запястье, прошла вдоль предплечья. Теперь она уже не держала и не вела его, но только касалась. Он знал, чего она от него хочет. Его пальцы сомкнулись вокруг ребер, кровь заструилась вдоль руки к локтю и отверстие в коже разошлось шире. Он приподнялся и потянул, и грудная клетка женщины распахнулась ему навстречу; те ребра, что повыше, отделились от грудины и все мягко захрустели, выламываясь из спинного хребта.

Его рука проникла внутрь, отодвигая крыло ребер еще дальше назад. Кожа женщины расступилась, разрез пробежал вверх меж грудей. Теперь он видел все, все предметы, подвешенные там, в красном пространстве, тесно прижатые друг к другу, точно мягкие камешки в гнезде. Предметы дрожали, когда его рука проходила между ними, пленки оболочек натянулись, затем разорвались и его кисть и предплечье охватила губчатая ткань.

Он потянулся выше, теперь его тело полностью находилось над ней и он удерживал свой вес на другой руке, глубоко ушедшей в матрас и в собравшуюся возле женщины красную лужу. Колени ее прижимались к его бедрам. И тогда он нащупал рукой что-то вздрагивающее. Его пальцы сомкнулись, он крепко сжал это в кулаке и увидел отражение своего жеста на лице женщины.

Кожа разошлась еще дальше, красная линия прорезала ее горло, дойдя до челюстного сустава. Женщина приподнялась на подушке, мягко охватывая его, прижимаясь к его груди. Она обняла его рукой за плечи, притягивая поближе к себе.

Женщина запрокинула голову, прижимаясь горлом к его рту. Он открыл рот и его рот наполнился; он задыхался, пока не был вынужден проглотить. Что-то теплое текло по его лицу и проливалось в горло, пульсируя в такт с биениями у него в кулаке.

Он глотнул снова, уже быстрее, и красный жар хлынул внутрь него.

Оно лежало на кровати и не шевелилось. Он стоял рядом и смотрел на это. Он даже не слышал, дышит ли оно еще. Единственным звуком в маленькой комнатке был звук капель, падающих на пол с края матраса.

Он потянулся вниз дрожащими пальцами и коснулся руки того, что лежало на кровати. Рука лежала на подушке открытой ладонью вверх. Залитая сверху красным, сама плоть была белой и холодной. Он коснулся краев разреза в предплечье. Синяя вена и сухожилие уже ушли внутрь и почти скрылись из виду. Кожа начинала срастаться, концы разреза превратились в тонкую белую линию, которую он даже не смог нащупать, хотя и оставил на ней красные отпечатки. Он отнял руку, затем отвернулся от кровати и, пошатываясь, вышел в коридор, где свисала с потолка единственная лампочка.

Когда он пересекал бар, все подняли взгляды и увидели его. Проходя мимо пустых сульев, он не отставлял их в сторону, а расталкивал ногами. Дядя Томми подвинулся, освобождая для него место в кабинке. Он тяжело уселся, стукнувшись затылком о гладкую обивку у себя за спиной.

Только что все смеялись и говорили, но сейчас они замолчали. Приятели отца возились среди стоявших перед ними бутылок, не желая поднимать на него взгляды.

Отец выудил из кармана носовой платок, синий в клеточку.

- Держи... - голос был негромкий, самый мягкий голос, какой он вообще слышал у своего отца. Отец протягивал ему платок через стол. - Вытри себя малость.

Он взял платок. Долгое время он сидел и смотрел вниз, на свои руки и на то, в чем они были измазаны.

Все снова смеялись и шумели, удерживая темноту шумом на расстоянии. Отец, дядя и их приятели надрывались и вопили, и швыряли из окон пустые банки. Машина мчалась прямо вперед, рассекая пустую ночь.

Он подставлял лицо ветру. Там, в темноте, бежала собака с оскаленными зубами и с глазами, точно светящиеся раскаленные монеты. Она перепрыгивала через камни и высохшие кусты, держась вровень с автомобилем, никогда не отставая и держа путь к той же самой цели.

Глаза у него слезились от ветра. Фары освещали дорогу впереди и он думал о сложенной в несколько раз бумажке, хранящейся в книге у него в комнате. Теперь эта бумажка ничего не значила, можно было разорвать ее на миллион клочков. Она тоже поймет это, девочка-флейтистка, которая дала ему эту бумажку. Она поймет, как только увидит его снова, она будет знать, что теперь все по-другому и никогда уже не станет, как было. Для нее тоже все будет по-другому.

Она поймет.

Слезы текли по его лицу, гонимые ветром. Он плакал от гнева и стыда из-за того, что его обокрали. Гнева и стыда из-за того, что женщина там, в маленькой комнатушке, в доме у конца залитой огнями улицы, эта женщина будет мертва, снова и снова познает, что такое смерть. Вот что она украла у него, у них всех. Он плакал от гнева и стыда, что теперь он такой же, как они, теперь он один из них. Он раскрывал рот, давая ветру врываться в горло, унося вонь и привкус собственного пота, который был теперь таким же, как и у них.

Собака мчалась рядом с автомобилем и смеялась над ним, плачущим от гнева и стыда. Гнева и стыда из-за того, что он теперь знал, гнева и стыда, потому что теперь он знал, что никогда не умрет.

______________________________________________________________
Я романист; я не пишу рассказов. Этот рассказ фактически единственный на сегодняшний день, если не считать совсем уж короткого, который Эллен Датлоу заказывала для журнала "ОМНИ". Организаторы "Армадиллокона" в Остине в 1988 году хотели, чтобы я там что-нибудь зачитал на своем выступлении в качестве почетного гостя, а я терпеть не могу читать отрывки из романов, так что надо было что-то придумать. Я тогда только что прочитал в "Уэлл-Стрит Джорнэл" статью об американских ребятишках, попадающих в неприятности в мексиканских пограничных городках и она слилась у меня с кое-какими воспоминаниями о том, как я подростком наведывался в Тихуану, со всякими туманными намеками парней постарше на вещи, которые намного хуже "ослиных шоу". Эллен тоже была на "Армадиллоконе" и после того, как зачитал рассказ, я отдал его ей. Секс с чужаками? - что ж, наверное, в этом вся суть.

А разве бывает какой-то другой секс?

К.В. Джетер

Tags: alien sex
Subscribe

  • My tweets

    Sun, 10:06: RT @ preta_6: I wish trans activists would stop with the vague 'right to exist' & 'plenty of rights to go around.' Say what you…

  • My tweets

    Sat, 11:01: RT @ glosswitch: The swerve from women being told they're liars to being told what they say is true, but they shouldn't say it…

  • My tweets

    Thu, 13:09: RT @ janeclarejones: Quotes from gay and lesbian NHS workers about how they feel working in an institution captured by trans…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 3 comments